Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Корней Иванович

Тайна смерти Николая I

Голос минувшего №2 февраль 1914
Вскоре после смерти Николая Павловича Мандт исчез с петербургского горизонта. Впоследствии я не раз слышал его историю. По словам деда, Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собой Николаю яду... Когда петербургское общество, следуя примеру двора, закрыло перед Мандтом двери, дед один продолжал посещать и принимать его. Находили, что Мандт, как врач, обязан был скорее пожертвовать своим положением, даже своей жизнью, чем исполнить волю монарха и принести ему яду. Дед находил такие суждения слишком прямолинейными. По его словам, отказать Николаю в его требовании никто бы не осмелился. Да такой отказ привел бы еще к большему скандалу. Самовластный император достиг бы своей цели и без помощи Мандта: он нашел бы иной способ покончить с собой и, возможно, более заметный. Николаю не оставалось ничего другого, как выбирать между жребием или подписать унизительный мир (другого ему союзники не дали бы), признать свои вины перед народом и человечеством, или же покончить самоубийством. Безгранично гордый и самолюбивый Николай не мог колебаться и сохранить жизнь ценой позора...
Корней Иванович

Автограф-артефакт


Купить
ЩЕГЛОВ, Иван Леонтьевич (настоящая фамилия -- Леонтьев) [6(18).I.1856, Петербург -- 4(17).IV.1911, Кисловодск] -- прозаик, драматург. Родился в дворянской семье. С трех лет "по бедности родителей" воспитывался в семье деда, барона В. К. Клодта фон Юргенсбурга (генерал от артиллерии, брат скульптора П. К. Клодта). В 1866--1874 гг. учился во 2-й Петербургской военной гимназии и в 1-м Павловском военном училище. В 1874 г. произведен в офицеры, служил в артиллерийских частях в Крыму и Бессарабии, принимал участие в русско-турецкой войне (в Закавказье); в 1878--1883 гг. служил в Петербурге, в Главном артиллерийском управлении. В 1883 г. вышел в отставку и занялся исключительно литературным трудом. (Русские писатели. XIX век. Библиографический словарь в двух частях. Под. ред. П.А.Николаева)
Живой интерес вызывает строка, отражающая дату смерти писателя - 4 апреля 1911 года. Теперь обратимся к тексту дарственной надписи: "Душевно-незаменимому и детски-искренно любимому Виктору Михайловичу Васнецову благословляющий его за все хворый Щегол !! 1 мая 1911 года". Из текста автографа следует, что в мае 1911 года Иван Щеглов был ещё жив.
Корней Иванович

Адмирал Лютьенс


Их было у Гитлера всего два, всего два линкора, неповторимых по своей мощи: «Бисмарк» и «Тирпитц». Почти близнецы, от одной матери – Германии, от одного отца – фашизма. Они были спущены на воду недавно, с официальным водоизмещением 35 000 тонн…

Германские архивы, вскрытые после войны, показали полный тоннаж линкоров в 52 700 тонн, и эти данные точно совпадали со сведениями, которые добыла перед войной советская разведка…

«Бисмарк» и «Тирпитц», два великана, могли развивать скорость до 30 узлов, обладая при этом дальностью плавания в 17 500 миль; линкоры несли на себе по 8 башенных орудий сокрушающего калибра, имели в ангарах самолеты, торпедное вооружение и команды в 2400 человек…

Восемнадцатого мая 1941 года германский линкор «Бисмарк» отвалил от пирса оккупированной польской Гдыни. Гарнизонный оркестр исполнил при этом печальную мелодию, прозвучавшую в это тихое утро траурно-щемяще. Впрочем, гитлеровский адмирал Лютьенс рассчитывал, что операция под кодовым названием «Рейнское учение» завершится благополучно…

В глубоком Датском проливе, что огибает Исландию с севера, в канале между минным полем и кромкой пакового льда, на английском крейсере «Суффолк» работал радар. Экраны локаторов заранее отметили приближение гитлеровского флагмана. «Суффолк» по радиопеленгу наводил на цель корабли флота метрополии. Они подошли и вцепились в «Бисмарк» клыками своих орудий.

Огонь был открыт противниками почти одновременно с колоссальной дистанции. «Бисмарку» удалось сразу же поразить «Хууд»; броня линейного крейсера, принесенная в жертву скорости, пропустила через себя немецкий снаряд, и он лопнул внутри погребов. Адский взрыв потряс один из лучших кораблей британского флота – из 1400 человек команды в живых остались только трое.

Немцы немедля перенесли огонь на новейший линкор англичан «Дюк-оф-Уэллс», и, сильно дымя, тот беспомощно отвернул в сторону. «Бисмарк» же имел два прямых попадания. Один из снарядов вскрыл в его носу обширные нефтехранилища, и теперь длинный жирный хвост тянулся по морю. Турбины в 138 000 лошадиных сил, прокатывая гребные валы винтов, сейчас уносили «Бисмарк» от преследования курсом на зюйд.

Подоспели британские крейсера и всадили в него первую торпеду. Огрызаясь огнем, «Бисмарк» уходил на Брест, и стрелки тахометров в его рубках указывали полное количество оборотов. К вечеру англичане опять настигли линкор, снарядами они разворотили ему надстройки… Карта боя рисует поразительную дугу: обогнув Исландию и Британские острова, «Бисмарк» лежал теперь на курсе, прямом как стрела, – на Брест, только на Брест (уже дымилась его крупповская шкура, которую надо было спасать).

А берлинские фанфары завывали на весь мир: радио Геббельса трубило о легкой победе над «Хуудом», о той страшной угрозе, которая нависла теперь над Атлантикой – этой главной военной артерией англичан. И тогда Британское адмиралтейство бросило против «Бисмарка» самые значительные свои корабли. От баз метрополии отошли линкоры «Кинг Георг V» и «Родней», авианосец «Викториуз», крейсера, эсминцы, подводные лодки. От Гибралтара устремился в битву линейный крейсер «Ринаун», от берегов Африки спешил линкор «Рамилиуз», летели в океан авианосец «Арк Ройял», крейсер «Шеффилд» и дивизионы эсминцев.

Англичане хотели спасти престиж своего флота. Но они сами не заметили, что, бросая почти весь свой флот против одного линкора, они невольно теряли этот престиж. Самолеты-торпедоносцы, поднятые с палуб авиаматок, нанесли по «Бисмарку» удар, и удачный: наконец-то линкор захромал, гася свою предельную скорость. Дождевые шквалы забушевали над Атлантикой, и на рассвете 25 мая британские крейсера потеряли «Бисмарк». Дальнейшие поиски его и погоня за ним быстро истощили топливные цистерны британских кораблей.

«Принц Эйген» пропал за пеленою дождевой мглы. Вся ярость травли обрушилась на «Бисмарк». Британские торпедоносцы в спешке свалили боевой груз на свой же крейсер «Шеффилд», который с большим искусством увернулся от попаданий. Наконец одна из торпед заклинила рули на «Бисмарке»; при сильном шторме линкор развернуло лагом к волне, и турбины бешено выли от усилий котельных установок. Экраны локаторов на «Бисмарке» отмечали появление британских эсминцев еще за 10 миль – и огонь башен линкора отгонял их прочь.

Насосы британских кораблей уже дохлебывали последние тонны горючего, когда «Бисмарк» сумел вторично оторваться от погони. Брест был уже недалек: казалось, еще немного, и спасение придет. Но над волнами пролетела косая тень британского «Норфолка» – эфир вздрогнул от призывов крейсера: «Он здесь, он тут, я его вижу…» И горизонт снова ожил. Башни линкоров дрогнули, орудия безжалостно и точно нащупывали цель.

На дистанцию в 50 кабельтовых к «Бисмарку» подскочил «Родней», и частыми залпами – в упор! – англичане лихо расстреляли его орудийные башни. Главная посудина Гитлера (искромсанная, пылающая, недвижимая) погибала, еще продолжая работать машинами, но орудия ее уже молчали. При погружении в воду раскаленные докрасна надстройки линкора окутались клубами шипящего пара, и это шипение скоро перешло в резкий протяжный свист. А в задраенной боевой рубке тонул обгорелый труп адмирала Лютьенса. Это произошло 27 мая в 11 часов утра в Атлантическом океане, всего в 400 милях от оккупированного немцами Бреста…
(Пикуль Реквием каравану PQ-17)

Корней Иванович

Иван Ефимович Андреевский


Русская старина 1892 г.
Оставляющим сегодня аудитории института и вступающим вновь в его среду в качестве его действительных членов и сотрудников удалось, конечно, из лекций и чтений института убедиться, что им предстоит, если не сделаться архивистами, если им удастся действовать в том или другом архиве, работа сколько интересная, столько-же и великодушная, в том смысле, что они работать будут для других, большею частью не упомянув об их скромном имени и их труде, как главном источнике, из которого теперь, как по праву, пользуются и государственные деятели и писатели, пожинающие лавры открытий. Так уже установилось это явление, делающее естественным, составляющим нечто необходимое. И благо той стране, где открыватели и реформаторы могут опереться на точные исторические данные и в своих политических начертаниях и благодеяниях не витать в области опасных фантазий, а стоять на верной положительной почве...
Корней Иванович

О куренье в царской России. Почувствуйте разницу.

Голос минувшего январь 1914 год
            Свобода курения - первая свобода, которой сподобился русский народ. Вопреки распространенному мнению, табак искони был известен в России. К нам он проник из Китая, задолго до открытия Америки. В XVII веке куренье в России было весьма распространено, но при Михаиле Федоровиче по причинам, совершенно непостижимым, было строжайше запрещено как куренье, так и сеянье табаку. Курильщиков и курильщиц нещадно били кнутом, рвали у них ноздри... (демократия в данном случае лучше - плати 3000 и кури дальше через целые ноздри).
           При Петре снова было разрешено курить. Петр курил сам и любил, когда курили и другие. Николай I сам не курил и курильщиков недолюбливал. При нем куренье было строго запрещено на улицах, в театрах и других общественных местах. В учебных заведениях за куренье драли без всякого милосердия. Тем не менее, куренье было сильно распространено...
          Благодаря запрету курить в публичных местах, была распространена привычка нюхать табак. Носили табак в самых разнообразных помещениях, начиная с грошевых тавлинок, делавшихся из березовых лубков, и кончая изящными и причудливыми табакерками из папье-маше, серебра, золота, нефритов, украшенных брильянтами, разрисованною первоклассными художниками эмалью и пр... Надо сказать правду, нюханье табаку было отвратительной, возмутительно неопрятной привычкой. У большинства нюхальщиков табак, в особенности, когда они приходили с мороза, капал из носа в виде густо окрашенной влаги что, при тогдашней привычке лобызаться при встрече, было зело противно. Дамы, достигая почтенного возраста, переставали нюхать цветочки, а принимались нюхать табак. От рук нюхальщиц невыносимо разило смесью духов с табачищем, что при тогдашнем требовании целовать у всех дам руки, не особенно было приятно.
Корней Иванович

Из истории Валаама (Абызов Ю. А издавалось это в Риге 1918-1940)

«Газета для всех»

Вышло 12 номеров. Последний — 17 марта (1940 года).

В № 10 обращение «К русским людям», в котором издатель хвалит свою газету за то, что в ней перепечатываются классики и сказки, но плохо то, что не хватает подписчиков. Еще бы полторы-две тысячи!

И уже верх гнусности: одобряет бомбежку Валаамского монастыря. «Все- очищающий огонь и советские бомбы прервали течение греховно-соблаз­нительного монастырского бытия, чтобы на его развалинах в урочный час возникнет (sic!) новый духовный Валаам».

Разумеется, пишется это в чаянии вознаграждения за службу. И оно состо­ялось: 28 июня Ржевский назначен на пост редактора «Русской газеты», кото­рая явилась как бы преемницей «Сегодня» в самые первые дни установления советской власти. Даже издателем еще механически числится "А/О Сегод­ня". Но вышло всего 5 номеров (последний — 2 июля), так как особой нужды в ней новая власть не испытывала. Издаваться стали «советские» газеты.

Корней Иванович

Судьба актрисы. По книге Павла Норда "На чужих берегах

После боев под ст. Ольгинской, в начале марта 1920 г., Добровольческая армия уже не могла проти­востоять натиску красных, раз в 20 численно превос­ходивших разбросанные силы добровольцев. Началось страдное отступление к Новороссийску, к Черному морю. Было отдано распоряжение отправить семьи воен­ных в Новороссийск, для дальнейшего направления их частью в Крым, частью заграницу.
       В Ординарческом Эскадроне Штаба Добрармии, прикомандированном в это время к Отдельному Кор­пусу, были жены офицеров, часто с детьми, которые следовали с эскадроном с самого Харькова. Зная, ка­ким ужасам и унижениям подвергаются с приходом красных семьи добровольцев в оставленных нами го­родах, я всех дам устроил в поезде, назначенном в распоряжение эскадрона, который и следовал за шта­бом.

Среди десятка дам в эскадроне была жена корнета Ильина, очаровательная Верочка. Она только что по­венчалась с мужем в Харькове, перед самым отсту­плением.Очаровательная блондинка. Глаза — светлой би­рюзы, пепельные волосы, скромно, по-гимназически, зачесанные. Фигура Авроры. Объект воздыханий всех молодых корнетов эскадрона и, как следствие... рев­ность ее мужа ко всем, кто немного дольше, чем сле­дует, останавливал на ней свой взгляд. Молодые серд­ца не уставали любить, мечтать о любви даже на по­лях сражений. Простительно и понятно каждому, кто почти с 18-летнего возраста окунулся в боевую жизнь, живя только сегодняшним днем. А завтра?

Словом, Верочка вместе с другим дамским соста­вом эскадрона была отправлена в Новороссийск.В это время я заболел возвратным тифом в стани­це Старо-Минской и был отправлен в летучке туда же. Не буду описывать мои перипетии. Я потерял связь с моим эскадроном и дальнейшую судьбу Верочки уз­нал только в Париже, в двадцатых годах.

Как-то в церкви на рю Дарю в Париже вижу зна­комое лицо. Улыбается. Ба! Ильин! Вопросы, воскли­цания: где был, как живешь? Пошли завтракать.

Спрашиваю о жене; печально говорит: «Увы, я один, Вера осталась в Советской России ».

Оказалось, что вагон с нашими дамами, из-за су­матохи на железных дорогах того времени, попал вме­сто Новороссийска в тупик — в Ейск... и там был захвачен красными. Неизвестно, что пережили эти жен­щины в момент захвата, можно только предполагать, как это было страшно. И корнет только через несколько лет узнал, что Вера вышла замуж за красного коман­дира, начальника отряда, захватившего Ейск, по фами­лии Малиновский.

«Верочкина красота ранила даже красное сердце», - подумал я.

  Малиновский — очень известный командир у красных, — сказал Ильин, заикаясь от волнения: он был заика, в особенности в моменты нервности. — Ты, кстати, можешь ее (Верочку) сегодня видеть на экране в совет­ском фильме. Она играет в кинематографе.

Я немедленно вместе с ним направился в кино, где ставили советский фильм; забыл его название. Вера, действительно, в этом фильме играла какую-то видную роль. Не узнать ее было нельзя: те же глаза, профиль, движения...

Прошло лет десять... Как-то встречаемся опять.      

  Ты знаешь, я видел Веру в Остенде, в Бельгии! — говорит мой сослуживец.

  На экране? — спрашиваю.

  Нет, в жизни, живой! — Я остолбенел от уди­вления.

  Ты не по-по-веришь! Я служу шофером у мил­лионера армянина Гулбекиана. Поехал с ним в Остенде. Как-то раз сижу в машине около отеля, жду хозяина. Смотрю, от нечего делать, в зеркало над рулем маши­ны и наблюдаю публику. Проходящих мало. Вот идет какая-то пара: дама и мужчина. Всматриваюсь в лицо дамы: что-то знакомое мелькнуло в ее лице, походке, улыбке. Повернулся, смотрю уже не через зеркало, а через окно машины... Как ножом кольнуло в серд­це... Вера, моя Вера !.. Выскакиваю из машины, бегу к ней, кричу: Вера!.. Та вскрикнула, на момент остолбенела... и бросилась бежать от меня. Я за ней, добежал до двери, хлопнувшей прямо передо мной. Дальше идти было нельзя. Крикнул русское крепкое слово и вернулся в машину.

  И ты не мог добиться встречи с ней? Ведь жена же она была тебе, по любви жена! — говорю я ему с укором.

Мне вчуже было жаль и его и Веру, жаль было и упущенной им возможности хоть перекинуться сло­вом о прошлом.

Два года тому назад корнет Ильин умер от угара в своей жалкой мансарде в Париже. Осталась вдовой его вторая жена, швейцарка.

Вероятно, жена маршала Малиновского, министра обороны СССР, никогда не узнает, что думал о ней ее бывший муж — корнет, ставший шофером в Париже.


Корней Иванович

Нагловский А.Д. Воровский в Италии

Официально дипломатическая работа большевиков в Европе ведет свое летоисчисление с 1921 года. Когда войны — гражданская и польская — кончились, большевики первыми «робкими» шагами пошли в дипломатические салоны Запада. Каменев — в Англии. Красин — в Швеции. А в Риге Литвинов через итальянского консула в январе 1921 года начал зондировать почву о посылке советской делегации в Рим. С Римом у Советов в 1921-м году не было никаких отношений, если не считать пребывавшей там курьезной фигуры большого, шумного мужчины, старого эмигранта Водовозова, открывшего на Виа Ломбардия «импортно-экспортную» контору и пытавшегося через нее неофициально представлять «советскую торговлю» в Италии. Но деятельность этого старого эмигранта, с годами превратившегося в спекулянта, разумеется, никого кроме него самого не удовлетворяла.
А разрываемая разрухой и послевоенной нищетой Италия в 1921 году представляла для Коминтерна один из лакомых кусков. Большевики тогда крупно играли на мировую революцию и с Италией нужны были даже не столько торговые отношения, сколько возможность и с этого угла подпалить Европу. Вот почему в феврале 1921 года в Кремле сочли немалой заслугой Литвинова удачное окончание им римских переговоров: итальянское правительство соглашалось впустить торговую делегацию из представителей «Центросоюза». Эту делегацию от «Центросоюза», в которую должны были войти, как представители внешторга, наркоминдела, так и Коминтерна и (еще не переименованной в ГПУ) ВЧК, в Москве начали снаряжать стремительно.
Оглавление ее споров не возбудило. В. В. Воровский, заслуженный большевик, считался подходящим со всех точек зрения. Среди головки большевиков он был достаточно «европейской» фигурой. Старый эмигрант, по дореволюционной профессии Воровский был маленьким музыкантом, тапером. Но став профессиональным революционером он давно забросил эту основную специальность и с годами выдвинулся среди большевиков. На облике этого одного из первых коммунистов-дипломатов стоит остановиться. Внешне Воровский производил двоякое впечатление. Когда сидел, был вполне благообразен. Тонкое лицо, подстриженная бородка, сухой блондин с типично польским интеллигентным лицом. Но как только Воровский вставал, впечатление резко менялось. У Воровского были нелады с позвоночником. Он вставал с большим напряжением, с разведенными в стороны руками и ходил отрывисто и шумно ударяя ногами, как ходят люди при начинающемся параличе спинного мозга. Вид шедшего Воровского производил гнетущее впечатление. За всем тем, Воровский был начитан, образован, владел многими иностранными языками и обладал даже некоторым литературным дарованием. По характеру же был человеком неприятным: желчный, болезненно-самолюбивый, тщеславный он мог встретить своего служащего с мягкой обворожительной улыбкой и, отпустив его, тут же написать о нем по начальству донос. К талантам Воровского надо отнести и то, что он чрезвычайно тонко распознавал погоду в Кремле и был одним из первых сановников, кто уже тогда видел в Сталине восходящую звезду и оказывал ему всяческие любезности.В жизни Воровский, как «европеец», очень ценил ком¬форт, даже роскошь, долженствовавшую окружать высокого дипломата и государственного деятеля.
Итак, в 1921 году Воровский стал главой советской делегации. Правда, главная «соль» ее была не в Воровском. Делегация состояла из восьми человек, четыре от внешторга, четыре от наркоминдела. И в их числе Москвой посылались два чрезвычайно красочных типа.
На должность 1-го секретаря при Воровском ехал — представитель Коминтерна латыш Строуян. В делегации же от внешторга «заведующим экспортом» ехал представитель ВЧК, работавший и позднее в ГПУ на очень высоких постах — Яков Фишман. Остальные члены делегации Тихменев, Орлов, Дивильковский особого интереса не представляли. Но на этих двух фигурах стоит остановиться.
Видный работник ВЧК Яков Фишман был никто иной, как тот самый левый эсэр Фишман, который в дни восстания левых эсэров арестовал Дзержинского. Правда, после подавления большевиками восстания, в то время как многие левые эсэры погибли, заключенный в тюрьму Фишман подал покаянное прошение Дзержинскому, излагая ему свои «заблуждения» и прося отправить его на подпольную работу на Украину, где он докажет преданность советской власти. Дзержинский Фишмана «простил», послал на Украину и, будучи по темпераменту «авантюрно-боевым» человеком, Фишман На Украине, действительно, работал не за страх, а за совесть; он участвовал в убийстве генерала Эйхгорна, вел подрывную работу против белых и вскоре «все грехи молодости» были забыты и Фишман получил официальное назначение в ВЧК, в Главупр (главное управление по шпионажу и разведке, которым тогда ведал известный чекист Берзин). На этой работе Дзержинский Фишмана очень ценил. И когда возник вопрос, кого от ВЧК отправлять в Италию Дзержинский выдвинул кандидатуру Якова Фишмана. Кроме всего прочего, за Фишмана говорило и то, что он эмигрантом жил в Риме, хорошо знал итальянский язык и имел старые связи среди итальянцев. Так, Фишман и поехал членом делегации «Центросоюза».
Полной противоположностью «боевому» и авантюрному Фишману был ехавший на пост 1-го секретаря латыш Строуян. Это был исключительно тупой и безличный большевик, но зато такой фанатической преданности партии, что более «твердо¬каменного» чекиста сыскать, вероятно, и в ВЧК было трудно. А как раз эти качества в роли Строуяна и были надобны, ибо в его личное распоряжение вручались большие ценности Коминтерна и ему поручалось их ликвидировать.
В 20-х числах февраля 1921 года делегация Воровского выехала из Москвы. Лично для любившего комфорт Воровского был подан вагон-салон, до революции принадлежавший знаменитой исполнительнице цыганских романсов А. Д. Вяльцевой. Этот вагон был поистине «верхом шика». Комфортабельный, с большим вкусом отделанный, с чудесным бехштейном, где когда-то знаменитая любимица публики заливалась романсами «Я хочу, все хочу!» Теперь в вагоне разместился Воровский, предоставив остальным членам делегации вагон-микст 1-го и Н-го класса.
До Риги делегация ехала без приключений. В Риге Воровского радушно встретил Ганецкий, известный сотрудник Парвуса, контрабандист военного времени, после октября ставший тоже дипломатом. Дружеская встреча была искренна. Ганецкий был давним интимным другом мадам Воровской. Красные дипломаты, как и вся головка Кремля, составляли «одну большую хорошую тесную семью» новой коммунистической аристократии. После дружеских воспоминаний, на первом же заседании в кабинете рижского полпреда Ганецкого произошел факт, в летописях истории дипломатии не чересчур обыкновенный: Ганецкий «разменял» Воровскому деньги. Дело в том, что в Москве Воровскому по кремлевскому ордеру заведующий экспедицией заготовления бумаг Рождественский (позднее расстрелянный большевиками «за хищение дензнаков») выдал следующие суммы: — 500.000 рублей царскими тысячерублевками и 75.000 долларов, столь же свежими стодолларовыми билетами. Выдавая эти "московские" доллары, Рождественский даже пошутил: — «совсем еще, можно сказать, горячие». С этими суммами Воровский и приехал к Ганецкому. Опытный в сих делах Ганецкий обменял Воровскому 500.000 рублей на самые настоящие американские доллары. Секрет операции был очень прост. В то время в коммунистическую Россию, как в «рай», ехало из Америки множество прежних эмигрантов. В Риге их деньги (иногда очень крупные) Ганецкий принудительно менял на «советскую валюту», а так как самым большим почетом в стране еще пользовались «царские рубли», то их и выпекала в неограниченном количестве советская экспедиция заготовления государственных бумаг. Настоящие же, полученные таким образом, доллары шли на коминтерновскую, чекистскую работу заграницей, на содержание Ганецких, Воровских и их организаций. Но Ганецкий обменял Воровскому не только «рубли». На 75.000 фальшивых «московских» долларов он выдал Воровскому 75.000 долларов настоящих. Куда и как сбывал фальшивки старый контрабандист это уже было его «деликатное» дело. Одним словом, Воровский получил от Ганецкого достаточную на первых порах сумму на руки и плюс еще чек на три миллиона германских марок на один из берлинских банков.
Затем делегация «Центросоюза» двинулась дальше: в Рим через Германию. Но на границе Германии делегацию ждало неприятное происшествие. В Эйдкунене, как только делегаты в сопровождении жен вошли в зал таможни, к одетой в «потрясающее» котиковое манто жене делегата Орлова подошла служащая таможни и, грубо схватив Орлову за рукав, потащила ее для личного обыска в отдельную кабину. Орлова — в крик! Вмешались мужчины. Воровский запротестовал. Немецкий офицер неумолим и в грубой форме заявляет главе делегации:
— Или вы уезжаете обратно, или все будете обысканы!
Это уже дипломатический скандал. Воровский посылает протест в Берлин и вместе с тем делегация завтра же уезжает с немецкой территории. Но на сегодня она объявлена арестованной в зале 1-го класса и под присмотром сыщиков и чиновников делегаты на ночь разместились кто на столах, кто на полу. А ранним утром уехали назад в Вержболово ждать ответа из Берлина на протест Воровского, посланный советскому представителю Виктору Коопу.
Через два дня ответ пришел: — «пропустить!» И тот же офицер, с необычайной предупредительностью, взяв под козырек и выказывая всяческие любезности, не осматривая багажа, проводил делегатов в немецкий поезд на Берлин. В Берлине делегаты наконец-то осуществили заветную мечту «одеться по-европейски». Кроме Воровского, все были одеты невообразимо, кто в тулупе, кто в кацавейке, кто в старой военной шинели. Только один Орлов (прозванный «рыжим» за рыжую бороду) ехал в явно реквизированной барской собольей шубе и его жена в столь же шикарном реквизированном котиковом манто. Но и у них под шубами одежда оставляла желать много лучшего.
Зато из Берлина в Рим делегаты ехали уж по-иному. Все оделись с иголочки, настоящие европейцы! Настроение делегатов прекрасное.
Как вдруг, уже на итальянской территории, в купэ Воровского меж делегатами разыгрался скандал. Только тут, в Италии, в присутствии делегатов Строуян сообщил Воровскому, что в ящике, который он везет, находятся драгоценности из бриллиантового фонда, выданные ему под личную ответственность. Этот ящик был приблизительно в квадратный метр и высотой в полметра. Теперь в купе Воровского он был открыт и глазам делегатов представились невиданные драгоценности: диадемы, колье, броши, кулоны, кольца. Подсчитать стоимость было просто немыслимо. А вскрытие произошло потому, что обеспокоенный Строуян спросил мнение Воровского, что делать с драгоценностями по приезде на римский вокзал, как бы не произошел случайный обыск, ведь дипломатические паспорта делегатов в Италии не-действительны, ибо признания нет?
Воровский пришел в бешенство, обрушился на Строуяна с упреками в том, что он не сказал об этом раньше и теперь предлагал тут же раздать драгоценности женам делегатов, чтобы они что можно надели на себя, а что нельзя — спрятали. Большинство делегатов с Воровским согласились, но твердо¬каменный Строуян сделать это категорически отказался: во-первых, жены коммунистов не могут въезжать увешенные бриллиантами в страну, где их ждут братья итальянские коммунисты, а во-вторых, прятать по карманам диадемы, колье и броши Строуян не позволит потому, что за каждый камень он лично ответственен. И как ни спорил с тупым Строуяном Воровский, Строуян решил везти ящик так, как вез до сих пор: в руках.
А поезд уже подходил к Риму. Советскую делегацию на вокзале ждала торжественная встреча. На перроне толпа коммунистов с Бамбачи во главе. Гремит «Интернационал». Под крики «Эвива Ленин!» Бамбачи приветствует долгожданную делегацию горячей речью. Рядом с Бамбачи — Водовозов, итальянцы-коммунисты. Но пока на платформе разыгрывалось это единение, дело с вещами делегатов внезапно омрачилось: по распоряжению властей вещи должны были остаться в таможне. И несмотря на все сопротивление Строуяна, несмотря на вмешательство итальянцев-коммунистов, вещи с быстротой молнии были взяты и их унесли в таможню. Воровский в волнении. Но делать нечего. Надо найти сначала помещение для делегатов, которое не приготовили ни Бамбачи, ни Водовозов. А дело это оказалось чрезвычайно трудным. Приехали в один отель: — «Советская делегация? Все занято». Поехали в другой: — то же самое. В третий, четвертый, пятый, десятый, двенадцатый: — то же самое. Делегатов охватило беспокойство. И только к вечеру за большое вознаграждение нашли наконец два отеля пустивших советскую делегацию. Воровский, Строуян и наркоминдельцы поселились в отеле «Лондон», а делегаты от внешторга на — Виа Сикстина.
Утром Воровский должен был хлопотать о вещах, но в это же утро былое беспокойство делегатов сменилось настоящей паникой. Главные итальянские газеты вышли с необычайными заголовками: — «Бриллианты с убитых!» — «Окровавленные бриллианты!» — «Бриллианты расстрелянных!» и т. п. Причем в нескольких газетах приводились даже фотографии этих «сокровищ Алладина», привезенных в Рим представителем Коминтерна Строуяном. Раздувая сенсацию, газеты сообщали будто кто-то из русских эмигрантов уже опознал эти вещи, захваченные после расстрела их семей. Драгоценности Строуяна в Риме произвели впечатление «бомбы», а злоба Воровского к этому тупому и твердокаменному чекисту дошла до белого каленья. Понимая, что скандал велик, что спасать положение можно только играя ва-банк, Воровский немедленно поехал в мини-стерство иностранных дел заявить протест против действий таможни. Граф Сфорца Воровского не принял. Свой протест Воровский заявил генеральному секретарю министерства иностранных дел Канторини, указывая, что если эта газетная шумиха не будет потушена, то делегация немедленно покинет Рим и уедет назад в Советскую Россию. И дабы подтвердить сказанное, Воровский уже отправил заграницу часть делегатов внешторга. А помимо этих официальностей за кулисами начали действовать Водовозов и коммунисты-итальянцы. Протест Воровского увенчался успехом: Кантарини заявил, что меры к прекращению газетной кампании будут приняты и все вещи в целости были вручены делегатам. Правда, в имевшей свободную прессу Италии сразу потушить газетный шум не удалось, отголоски этой истории по¬являлись то в той, то в другой газете, но тут уж Воровский действовал другими методами. Неловкость чекиста-коминтернщика Строуяна стоила Воровскому много нервов, да и не только нервов.
Плохо или хорошо, а первые дипломаты-коммунисты в Риме начали свою работу, Воровский и Строуян в отеле «Лондон», а Яков Фишман на улице Диоклетиановых Терм. Но после скандала с «окровавленными бриллиантами» первой задачей Воровского стало добиться у итальянского правительства дипломатических карт для членов делегации. Без дипломатической неприкосновенности работа Фишмана и Строуяна была невозможна. И вскоре эту «дипломатическую неприкосновенность» члены делегации Воровского от итальянского правительства получили.
В отеле «Лондон» Строуян начал свою деятельность по линии Коминтерна. Через итальянских агентов привезенные им драгоценности начали таять и в коммунистические партии Италии и Франции стали поступать средства, долженствовавшие оживить деятельность этих дружественных партий.
Фишман же развил необычайно энергичную деятельность по шпионажу. В короткий срок через своих агентов он скупил многие секретные документы. Правда, при помощи итальянских коммунистов в тогдашней Италии это не представляло большого труда. Все эти документы дипломатической вализой уходили в Берлин и работа Фишмана шла чрезвычайно гладко до тех пор пока не наткнулась на некоторые непредвиденности. По 10.000 лир за штуку Фишман купил модели автоматического ружья и новых итальянских пулеметов. Воровский в восторге. Но если было легко отправить документы, то с доставкой в Москву моделей пулеметов Воровскому и Фишману приходилось чесать затылок. Наконец, Воровский выдумал такой план. Для доставки этих моделей Воровский купил у Фиата два аэроплана «Капрони» и из Турина (где расположена фабрика Фиата) эти «Капрони» должны были лететь в Москву. Пилотировать за большие деньги согласились четыре видных итальянских летчика из бывшей эскадрильи д’Аннунцио, два из них, Гарронэ и Стратта, особенно прославились во время войны. Летчики, кроме прочего, ставили условием, чтобы Воровский застраховал их жизни и в случае гибели выплатил страховку женам. Предусмотрительность нелишняя. Воровский их застраховал. Модели погружены. «Капрони» ждут отлета. И в ноябре 1921 года четыре летчика, на двух аппаратах вылетели из Турина. Гарронэ и Стратта опытные летчики. За перелет Воровский мог быть спокоен. Но таковы уж бывают «апельсинные корки». Возле Гориции по необъяснимой причине аппарат Гарронэ и Стратта начал вдруг снижаться, а при посадке, задев крылом за угол дома, рухнул на землю. Оба летчика убиты на месте, аэроплан разбит. Увидя катастрофу с первым «Капрони», второй аппарат решил тоже снизиться. Может быть, два других летчика, снизившись, попытались бы скрыть модели пулеметов? Неизвестно. Но и их снижение произошло неудачно. При посадке в открытом поле их аппарат оторвал нижний фюзиляж. К месту катастрофы двух аппаратов сбежались жители. Приехали жандармы. В разбитом аппарате Гарронэ и Стратта жандармы нашли модели пулеметов. Летчики второго аппарата были немедленно арестованы. Шпионаж Фишмана-Воровского раскрыт. Но полпредство, разумеется, категорически отказалось от какого бы то ни было участия в похищении моделей, свалив все на разбившихся Гарронэ и Стратта. Над арестованными летчиками второго аппарата был назначен суд. Воровский нанял им адвоката Ферри. Суд приговорил летчиков к продолжительному тюремному заключению. А дело кое-как при по¬мощи официальных и неофициальных ходов удалось замять. Но после него Фишману пришлось уж действовать осторожнее.
Торговая деятельность мало интересовала Воровского, его интерес все-таки целиком поглощала деятельность Строуяна и Фишмана. Что же касается советско-итальянской торговли, то при Воровском она имела самый жалкий вид. В ноябре месяце привезли на нескольких пароходах зерно. В итальянских газетах — кампания на тему, что это «зерно отравленное» и зерно продали за гроши. Выгрузили в Милане кожи. В газетах поднялась кампания, что это кожи с убитых лошадей деникинской армии. Поехала даже итальянская комиссия осмотреть эти кожи, они действительно оказались на 75% гнилыми. То же повторилось и с партией кишек. Торговля не шла, несмотря на то, что Воровскому удалось заключить до¬вольно благоприятный торговый договор.
Внутренно-итальянские настроения тоже складывались неблагоприятно для советской делегации, становилось все тревожнее, наростал фашизм. Воровский стал бояться покушения, все время охраняясь членами собственной делегации. Правда, эта охрана его не уберегла от пули Конради в Швейцарии. После смерти Воровского члены его делегации разъехались по разным странам, кто в Москву, кто в Берлин, кто в Париж. И «глава первая» дипломатической работы большевиков в Италии закончилась.
Из Москвы в Рим приехали новые люди и начались «новые главы».